Get Adobe Flash player
Главная Культурология Элитарная и массовая культура

Элитарная и массовая культура

Скачать

 

ПЛАН

1. Массовая культура________________________________стр.2;

2. Элитарные течения в культурологии________________стр.9;

3. Список использованной литературы__________стр.13

 

Элитная и массовая культура.

 

I. Массовая культура. 

Если признать, что одним из главных признаков подлинной куль­туры являются неоднородность и богатство ее проявлений, основан­ные на национально-этнической и сословно-классовой дифференциа­ции, то в XX веке врагом культурной “полифонии” оказался не только большевизм, по своей природе не приемлющий какого-либо плюра­лизма. В условиях “индустриального общества” и НТР человечество в целом обнаружило отчетливо выраженную тенденцию к шаблону и однообразию в ущерб любым видам оригинальности и самобытности, идет ли речь об отдельной личности или об определенных социальных слоях и группах. Современное государство, подобно гигантской маши­не, с помощью единых систем образования и столь же скоординиро­ванной информации непрерывно “штампует” безликий и заведомо об­реченный на анонимность человеческий “материал”. Если большевики и их последователи стремились насильственно превратить людей и некое подобие “винтиков”, то с середины нашего столетия процессы стандартизации повседневной жизни приобрели во всем мире, за ис­ключением отдаленной периферии, непроизвольный и всеобъемлю­щий характер.

Происходящие изменения, заметные даже невооруженным глазом, способствовали появлению социологических и философско-исторических концепций так называемого “массового общества”. На их базе возникли и теории “массовой культуры”. Вспомним, что еще О. Шпенглер, противопоставляя культуру и цивилизацию, в качестве отличительных признаков последней выделял в ней отсутствие “герои­ческого” начала, техницизм, бездуховность и массовость. Близких взглядов придерживались и другие культурологи, в частности Н.А. Бердяев. В целом “массовое” общество толкуется как новая соци­альная структура, складывающаяся в результате объективных процес­сов развития человечества — индустриализации, урбанизации, бурного роста массового потребления, усложнения бюрократической системы и конечно же невиданного ранее развития средств массовой коммуни­кации. В этих условиях человек “с улицы”, утрачивая индивидуаль­ность, превращается в безликого статиста истории, растворяясь в толпе, которая уже не прислушивается к подлинным авторитетам, а легко становится жертвой демагогов и даже преступников, лишенных каких-либо идеалов.

Наиболее законченная и целостная концепция массового общества с прямым выходом на вопросы культуры была предложена испанским философом, искусствоведом и критиком Хосе Ортегой-и-Гассетом (1883-1955) — автором знаменитого эссе “Восстание масс” (1930), переведенного на все основные языки мира. Правда, задолго до Ортеги в работе “Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения” (1884) сходные мысли развивал наш выдающийся соотечест­венник К.Н. Леонтьев.

Ортега как философ создал собственную доктрину “рациовитализма”, суть которой — не раздельное существование философии и жизни, науки и искусства, а их взаимооплодотворение: человек фор­мируется и существует как “Я” и его жизненные обстоятельства. В ка­честве теоретика культуры Ортега стал не только одним из главных со­здателей теории “массового общества”, но и видным теоретиком “мас­сового искусства и творческого “модернизма”.

Хосе Ортега-и-Гассет родился в семье известного журналиста и де­путата испанского парламента, закончил иезуитский колледж и сто­личный университет (1904), учился в Германии и с 1910 г. в течение четверти века возглавлял кафедру метафизики на факультете филосо­фии и языка Мадридского университета, одновременно занимаясь из­дательской и политической деятельностью в рядах антимонархичес­кой, а позднее антифашистской интеллигенции. С 1936 по 1948 г. фи­лософ находился в эмиграции в Германии, Аргентине и Португалии, проникшись идеями европеизма.

В своем труде “Восстание масс” Ортега развивает мысль о том, что современное общество и его культура поражены тяжелой болезнью — засильем бездуховного, лишенного каких-либо стремлений человека-обывателя, навязывающего свой стиль жизни целым государствам. В критике этого ощущаемого многими философами явления Ортега идет вслед за Ницше, Шпенглером и другими культурологами.

По Ортеге, обезличенная “масса” — скопище посредственнос­тей, — вместо того чтобы следовать рекомендациям естественного “элитарного” меньшинства, поднимается против него, вытесняет “элиту” из традиционных для нее областей — политики и культуры, что в конечном счете приводит ко всем общественным бедам нашего века. При этом взгляды Ортеги-и-Гассета отнюдь не следует уподоб­лять марксистскому учению о “революционных массах”, делающих ис­торию. Для испанского философа человек “массы” — это не обездо­ленный и эксплуатируемый труженик, готовый к революционному подвигу, а прежде всего средний индивид, “всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но и доволен собственной неотличи­мостью”. Будучи неспособным к критическому мышлению, “массо­вый” человек бездумно усваивает “ту мешанину прописных истин, не­связных мыслей и просто словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте ду­шевной, а потому без страха и упрека”. Такого типа существо в силу своей личной пассивности и самодовольства в условиях относительно­го благополучия может принадлежать к любому социальному слою от аристократа крови до простого рабочего и даже “люмпена”, когда речь идет о “богатых” обществах. Вместо марксистского деления людей на “эксплуататоров” и “эксплуатируемых” Ортега, исходя из самой типологии человеческой личности, говорит о том, что “ради­кальнее всего делить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить — это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя”.

Свои рассуждения о появлении “новой породы людей” — “массо­вого” человека — испанский философ связывает прежде всего с евро­пейской историей и подкрепляет весьма выразительной статистикой. “Славу и ответственность за выход широких масс на историческое по­прище несет XIX век”, — пишет он, ссылаясь на тот факт, что за все двенадцать веков своего существования — с VII по XIX столетие — население Европы ни разу не превышало 180 млн. человек, а за время с 1800 по 1914 год, за сотню лет с небольшим, достигло 460 млн. Столь головокружительный рост, по Ортеге, означал “все новые и новые толпы, которые с таким ускорением низвергаются на поверхность ис­тории, что не успевают пропитаться традиционной культурой”. “Осо­бенность нашего времени в том, — пишет далее Ортега, — что зауряд­ные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбояз­ненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду”. Именно отсутствие традиционной культуры в современном обществе приводит к его духовной деградации и падению нравственности.

Написанное под впечатлением первой мировой войны и накануне второй эссе Ортеги “Восстание масс” стало рассматриваться как про­роческое, чему способствовали и последующие события: появление таких примеров социальной “патологии”, как фашизм, нацизм и ста­линизм с их массовым конформизмом, ненавистью к гуманистическо­му наследию прошлого, безудержным самовосхвалением и использова­нием наиболее примитивных наклонностей человеческой природы. В конечном счете Ортега стремился показать, что отнюдь не “классовые противоречия” и не пресловутые “происки империализма”, а именно антигуманные установки, навязываемые миллионам оболваненных людей в тоталитарных обществах, стали причиной всех трагедий наше­го уходящего века.

Размышления Ортеги во многом перекликаются с идеями филосо­фов и социологов так называемой Франкфуртской школы, “новых левых”, или неомарксистов, крупнейший представитель которых Гер­берт Маркузе (1898—1979) также считал, что именно предельная технологизация и бюрократизация современного общества заводят его в тупики бездуховного, пещерного авторитаризма и диктатур.

Не следует думать, однако, что “массовое общество” с его отрегу­лированным, потребительским бытом и отсутствием высоких идеалов фатально обречено на тоталитаризм “правого” или “левого” толка. Ко­нечно, если признать активным субъектом культуры интеллигенцию, роль которой в “массовом обществе” обычно принижена, опасность его сдвига к авторитарным формам правления увеличивается. Но так же как малообразованный и бездуховный субъект совсем необязатель­но становится преступником (хотя вероятность этого в данном случае выше), так и “массовое общество” — отнюдь не единственное объяс­нение победы фашизма или сталинизма. Ведь в основе “массовости” общественной жизни лежат такие неподвластные идеологиям матери­альные факторы, как стандартизированное и конвейерное машинное производство, так или иначе унифицированное образование и тиражи­рованная информация, выход значительного слоя людей на некий “средний” и усыпляющий творческую энергию уровень жизни. Если к этому прибавить и стабилизирующее воздействие принципов демокра­тии, успехи которой в нашем столетии также невозможно отрицать, то следует признать, что феномен “массового общества” заметно нейтра­лизуется как потенциальная опасность, хотя и таит в себе постоянную угрозу тоталитаризма. Геополитическая панорама индустриального, а кое-где и постиндустриального XX века показывает: симптомы и про­явления “массового общества” с той или иной степенью яркости и за­конченности давали и дают себя знать и в высокоразвитой фашист­ской Германии, и в начавшем индустриализацию Советском Союзе, и в бывших странах “социалистического содружества”, а уж тем более в высокоразвитых странах Запада и Востока, вышедших на передовые рубежи технического прогресса.

Как уже отмечалось, важнейшим, если не определяющим, призна­ком “массового общества” является “массовая культура”. Отвечая об­щему духу времени, она, в отличие от социальной практики всех пред­шествующих эпох, примерно с середины нашего столетия становится одной из прибыльнейших отраслей экономики и даже получает соот­ветствующие названия: “индустрия развлечений”, “коммерческая культура”, “поп-культура”, “индустрия досуга” и т.п. Кстати, послед­нее из приведенных обозначений открывает еще одну из причин воз­никновения “массовой культуры” — появление у значительного слоя трудящихся граждан избытка свободного времени, “досуга”, обуслов­ленного высоким уровнем механизации производственного процесса. У людей все больше возникает потребность “убивать время”. На ее удовлетворение, естественно за деньги, и рассчитана “массовая культу­ра”, которая проявляет себя преимущественно в чувственной сфере, т.е. во всех видах литературы и искусства. Особенно важными канала­ми общей демократизации культуры за последние десятилетия стали кино, телевидение и, конечно, спорт (в его чисто зрительской части), собирающие огромные и не слишком разборчивые аудитории, движи­мые лишь стремлением к психологическому расслаблению.

Превратившись в товар для рынка, враждебная всякому роду эли­тарности “массовая культура” имеет целый ряд отличительных черт. Это, прежде всего ее “простота”, если не примитивность, часто перехо­дящая в культ посредственности, ибо рассчитана она на “человека с улицы”. Для выполнения своей функции — снятия сильных производ­ственных стрессов — “массовая культура” должна быть как минимум развлекательной; обращенная к людям часто с недостаточно развитым интеллектуальным началом, она во многом эксплуатирует такие сферы человеческой психики, как подсознание и инстинкты. Всему этому со­ответствует и преобладающая тематика “массовой культуры”, полу­чающей большие доходы от эксплуатации таких “интересных” и по­нятных всем людям тем, как любовь, семья, секс, карьера, преступ­ность и насилие, приключения, ужасы и т.п. Любопытно и психотера­певтически положительно, что в целом “массовая культура” жизнелю­бива, чурается по-настоящему неприятных или удручающих аудито­рию сюжетов, а соответствующие произведения завершаются обычно счастливым концом. Неудивительно, что наряду со “средним” челове­ком, одним из потребителей подобной продукции, является прагмати­чески настроенная часть молодежи, не отягощенная жизненным опы­том, не утратившая оптимизма и еще мало задумывающаяся над кар­динальными проблемами человеческого существования.

В связи с такими общепризнанными особенностями “массовой культуры”, как ее подчеркнуто коммерческий характер, а также про­стота этой “культуры” и ее преобладающая ориентация на развлека­тельность, отсутствие в ней больших человеческих идей, возникает один важный теоретический вопрос: существовала ли “массовая куль­тура” в рухнувшем ныне Советском Союзе? По перечисленным при­знакам, по-видимому, — нет. Но, несомненно, существовала своя осо­бая “советская” или “совковая” культура тоталитаризма, которая была не элитарной и не “массовой”, а отражала общий уравнительно-идео­логизированный характер советского общества. Впрочем, вопрос этот требует отдельного культурологического исследования.

Описанный выше феномен “массовой культуры” с точки зрения его роли в развитии современной цивилизации оценивается учеными далеко не однозначно. В зависимости от тяготения к элитарному или популистскому образу мышления культурологи склонны считать его или чем-то вроде социальной патологии, симптомом вырождения об­щества, или, наоборот, важным фактором его здоровья и внутренней стабильности. К первым, во многом питаемым идеями Ф. Ницше, от­носились О. Шпенглер, X. многие другие. Вторые представлены уже упоминавшимися нами Л. Уайтом и Т. Парсонсом. Критический подход к “массовой культу­ре” сводится к ее обвинениям в пренебрежении классическим наслед­ством, в том, что она якобы является инструментом сознательного ма­нипулирования людьми; порабощает и унифицирует основного творца всякой культуры — суверенную личность; способствует ее отчуждению от реальной жизни; отвлекает людей от их основной задачи — “духов­но-практического освоения мира” (К. Маркс). Апологетический под­ход, напротив, выражается в том, что “массовая культура” провозгла­шается закономерным следствием необратимого научно-технического прогресса, что она способствует сплочению людей, прежде всего мо­лодежи, независимо от каких-либо идеологий и национально-этничес­ких различий в устойчивую социальную систему и не только не отвер­гает культурного наследия прошлого, но и делает его лучшие образцы достоянием самых широких народных слоев путем их тиражирования через печать, радио, телевидение и промышленное воспроизводство. Спор о вреде или благотворности “массовой культуры” имеет чисто политический аспект: как демократы, так и сторонники авторитарной власти не без основания стремятся использовать этот объективный и весьма важный феномен нашего времени в своих интересах. Во время второй мировой войны и в послевоенный период проблемы “массовой культуры”, особенно ее важнейшего элемента — массовой информа­ции, с одинаковым вниманием изучались как в демократических, так и в тоталитарных государствах.

В качестве реакции на “массовую культуру” и ее использование в идеологическом противостоянии “капитализма” и “социализма” к 70-м гг. нашего века в определенных слоях общества, особенно в мо­лодежной и материально обеспеченной среде промышленно развитых стран, складывается неформальный комплекс поведенческих устано­вок, получивших название “контркультура”. Термин этот был предло­жен американским социологом Т. Роззаком в его труде “Становление контркультуры” (1969), хотя в целом идейным предтечей этого явле­ния на Западе считают Ф. Ницше с его преклонением перед “дионисийским” началом в культуре. Пожалуй, наиболее наглядным и ярким выражением контркультуры стало быстро распространившееся по всем континентам движение так называемых “хиппи”, хотя оно отнюдь не исчерпывает этого широкого и достаточно неопределенного понятия. К ее адептам можно отнести, например, и “рокеров” — фанатиков мо­тоспорта; и “скинхедов” — бритоголовых, обычно с фашиствующей идеологией; и “панков”, связанных с музыкальным движением “панк-рок” и имеющих невероятные прически разных цветов; и “тэдов” — идейных врагов “панков”, защищающих физическое здоровье, поря­док и стабильность (ср. у нас недавнее противостояние “хиппи” и “люберов”), и многие другие неформальные молодежные группы. За последнее время, в связи с резким имущественным расслоением в Рос­сии, появились и так называемые мажоры — обычно наиболее про­цветающие юнцы из коммерческого полууголовного мира — “богачи”, поведение и жизненные установки которых восходят к западным “по-пперам”, американским “йоппи”, стремящимся внешне показать себя “сливками общества”. Они, естественно, ориентируются на западные культурные ценности и выступают антиподами как прокоммунистических охранителей прошлого, так и молодежных национал-патрио­тов.

Движения “хиппи”, “битников” и другие подобные им социальные явления были бунтом против послевоенной ядерной и технотронной действительности, угрожавшей новыми катаклизмами во имя чуждых “свободному” человеку идеологических и бытовых стереотипов. Про­поведников и приверженцев “контркультуры” отличали шокирующая обывателя манера мышления, чувствования и общения, культ спон­танного, неконтролируемого разумом поведения, склонность к массо­вым “тусовкам”, даже оргиям, нередко с применением наркотиков (“наркотическая культура”), организация разного рода молодежных “коммун” и “коллективных семей” с открытыми, “беспорядочно - упорядоченными” интимными связями, интерес к оккультизму и религи­озной мистике Востока, помноженным на “сексуально-революцион­ную” “мистику тела” и т.д.

Как протест против материального благополучия, конформизма и бездуховности наиболее “богатой” части человечества контркультура в лице ее последователей делала главным объектом своей критики, а точнее, своего презрения, существующие социальные структуры, науч­но-технический прогресс, противоборствующие идеологии и постин­дустриальное “общество потребления” в целом с его повседневными стандартами и стереотипами, культом мещанского “счастья”, накопи­тельства, “жизненного успеха” и нравственной закомплексованностью. Собственность, семья, нация, этика труда, личная ответственность и другие традиционные ценности современной цивилизации провозгла­шались ненужными предрассудками, а их защитники рассматривались как ретрограды. Нетрудно заметить, что все это напоминает извечный конфликт “отцов” и “детей”, и действительно, некоторые ученые, об­ращая внимание на преимущественно молодежный характер “контр­культуры”, рассматривают ее как социальный инфантилизм, “детскую болезнь” современной молодежи, физическое созревание которой на­много опережает ее гражданское становление. Немало бывших “бунта­рей” становятся позднее вполне законопослушными представителями “истэблишмента”.

И, тем не менее, возникают вопросы: как относиться к молодежной, “неформальной”, часто бунтующей культуре? Быть ли за нее или про­тив? Является ли она феноменом нашего века или существовала всегда? Ответы достаточно ясны: к молодежной субкультуре следует отно­ситься с пониманием. Отвергать в ней агрессивное, разрушительное, экстремистское начало: как политический радикализм, так и гедонис­тически-наркотический эскапизм; поддерживать стремление к созида­нию и новизне, помня, что величайшие движения нашего столетия — в защиту природной среды, антивоенное движение, движение за нрав­ственное обновление человечества, как и новейшие художественные школы, рожденные из смелого эксперимента, — стали результатом бескорыстного, хотя порой и наивного порыва молодежи к совершен­ствованию окружающего мира.

Молодежная неформальная культура, которая отнюдь не сводится к префиксам контр- и суб-, существовала во все времена и у всех на­родов, как существовали вечно определенные интеллектуальные и психологические потенции определенного возраста. Но так же как от­дельную личность нельзя разорвать на юношу и старика, так и моло­дежную культуру нельзя искусственно отделять от “взрослой” и “ста­риковской”, ибо все они взаимно уравновешивают и обогащают друг друга.

 

II. Элитарные течения в культурологии.

При всей простоте и прозрачности тезиса о благотворности демо­кратии для судеб культуры, его более пристальное рассмотрение пока­зывает, что для многих выдающихся представителей общественной и культурологической мысли он оказывается далеко не столь бесспор­ным. “Кто поручится, — спрашивает X. Ортега-и-Гассет, — что диктат массы не принудит государство упразднить личность и тем оконча­тельно погасить надежду на будущее?”. В определенных исторических условиях демократия как господство народа может превращаться в “медиократию” — господство посредственностей или, еще хуже, в “ох­лократию” — господство толпы. “Самодержавие народа, — вторит ис­панскому философу Бердяев, — самое страшное самодержавие, ибо в нем зависит человек от непросветленного количества, от темных ин­стинктов масс. Воля одного или воля немногих не может так далеко простирать свои притязания, как воля всех. От воли самодержца можно еще охранить часть своего существования, но несоизмеримо труднее его охранить от воли самодержавного народа”. Даже великий Пушкин позволял себе усомниться в праве на самодержавие “черни”:

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы все — на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский...

Если демократия в политической жизни может представляться чуть ли не идеалом, то в области науки и искусства как господство ученых или художников среднего уровня она выглядит довольно сомнительно, наиболее наглядно воплощаясь в массовой культуре, которая созна­тельно ориентирует материальные и духовные ценности на некие усредненные и стандартизированные образцы. Будучи продуктом обще­ства потребления с его прагматизмом и бездуховностью, массовая культура становится и социальным наркотиком, отвлекающим людей от более глубокого духовно-практического освоения мира.

Совершенно естественно, что повсеместное наступление массовой культуры, обычно сопровождающее демократические процессы, не могло не вызвать тревоги в наиболее рафинированных кругах мировой научной и художественной интеллигенции, особенно в той ее части, которая придерживается теории “элит” и “героев” как основных дви­жущих сил культурного и общественного процесса.

Одним из наиболее ярких духовных отцов элитарной идеи в развитии культуры был выдающийся немецкий философ Фридрих Ницше (1844—1900) с его концепцией “сверхчеловека” и нападками на демократическую идеологию, якобы закрепляющую “стадные ин­стинкты” толпы. Он вполне разделял хрестоматийную мысль Вольтера о том, что “когда чернь принимается рассуждать — все потеряно!”.

С культурологической точки зрения Ницше интересен не только как оригинальный мыслитель и мастер емкого афористического слова, но и как автор многих сочинений, непосредственно касающихся тео­рии культуры. Как когда-то Макиавелли, породивший макиавеллизм, Ницше, называемый буржуазными либералами “злым гением Евро­пы”, положил начало ницшеанству — производной и достаточно спор­ной системе идей, получивших широкое распространение на рубеже двух веков, в том числе и в России. Правда, его гораздо более глубокое творческое наследие совсем не сводится к “ницшеанству”. Отрицание христианства и религиозной морали, проповедь “права сильного” и “сверхчеловека”, действующего “по ту сторону добра и зла”, культ войны и презрение к слабому (“маленькому человеку”) — вот некоторые постулаты ницшеанства, взятые на вооружение тотали­тарными режимами, прежде всего национал-социализмом и фашиз­мом. Сторонник “сильной” власти и враг демократии, он считал, что “пренебрежение к государству, упадок и смерть государства разнузданнее частного лица... есть последствия демократическо­го понятия государства; в этом его миссия...”, “современная демокра­тия есть историческая форма падения государства”, утверждал Ницше.

Он родился в семье пастора, имевшего польских предков-дворян, а по матери — родственные связи с кругами потомственной немецкой интеллигенции. Будущий философ отлично учился в Боннском, а позднее в Лейпцигском университетах, без защиты диссертации стал почетным доктором, постепенно переходя от классической философии к широким мировоззренческим обобщениям. В 1869 г. Ницше, отка­завшись от немецкого подданства, переехал в Швейцарию, где в тече­ние 10 лет работал профессором Базельского университета и тесно сдружился с великим немецким композитором Рихардом Вагнером, оказавшим на него большое влияние (позднее эта дружба переросла во вражду). В 1879 г. Ницше, с молодых лет страдавший нервными деп­рессиями, стал практически невменяемым и его творческая деятель­ность полностью прекратилась.

Как уже отмечалось, Ницше считают идейным отцом нигилизма конца прошлого века, вдохновителем современной бунтующей моло­дежи и идеологом насилия и войны в качестве “облагораживающего” и “очистительного” средства. Но, несмотря на это, несомненной за­слугой немецкого философа, считавшего современного “среднего” че­ловека “стыдом и позором” истории, стала острейшая критика буржу­азно-мещанской массовой культуры, низводящей людей до уровня “стадной” посредственности. Именно поэтому Ницше был враждебен демократии и социализму, безжалостно вскрывая их существующие несовершенства и недостатки. С культурой России Ницше связывают его симпатии к славянству, хорошее знание русской литературной классики и прежде всего Достоевского, знакомство с творчеством ко­торого он причислял к “прекраснейшим удачам” своей жизни.

Из других ранних поборников решающей роли личностей и элит в судьбах человечества выделяется Томас Карлейль (1795—1881) — анг­лийский писатель и историк, во многом предвосхитивший взгляды Ницше, глашатай “культа героев”, исполнителей воли “божественного провидения” и духовных отцов исторического процесса, возвышаю­щихся над анонимной” массой. “Отыщите человека, самого способно­го в данной стране, поставьте его так высоко, как только можете, не­изменно чтите его, — писал Карлейль, — и вы получите вполне совер­шенное правительство, и никакой баллотировочный ящик, парламент­ское красноречие, голосование, конституционное учреждение, ника­кая вообще механика не может уже улучшить положения такой страны ни на одну йоту”.

Томас Карлейль был “властителем дум” в культурной жизни Евро­пы XIX в. и глубоким критиком социокультурных процессов, опреде­лявших действительность того времени. Весьма почитаемый на своей родине, чью консервативно-иерархическую традицию он страстно и выразительно преломил в своих полемических сочинениях, Карлейль, человек неформально очень религиозный, стал авторитетнейшим про­тивником атеистического материализма, утилитаризма и духовной уравниловки, порожденных Французской буржуазной революцией с ее несостоявшимися идеалами “свободы, равенства и братства”. В совре­менной культурологии Карлейль явился родоначальником элитарного подхода к культурно-историческому процессу, по своему предвосхитив взгляды таких мыслителей, как Ф.Ницше, К.Н. Леонтьев, а также других философов и социологов антидемократического толка.

Наиболее известный труд Карлейля, определивший его неповтори­мое лицо в истории европейской культуры, — “Герои, почитание геро­ев и героическое в истории” (1841) — не был слепой апологетикой “права сильного”, ибо гении и герои, творившие, по Карлейлю, исто­рию, не в пример ницшеанскому “сверхчеловеку”, принципиально антирелигиозному, имели божественное происхождение и всегда были связаны с некой трансцендентальной правдой. Для принципиального противника демократии и парламентаризма, отождествлявшего их с всевластью “черни”, примерами исторических гениев были Кромвель, Наполеон и Фридрих Великий. Современная политическая культура Запада, основанная на идеалах буржуазных революций, находится в явном противоречии с основной идеей Карлейля, но она все равно до сих пор сохраняет свое значение. Это — приоритет, который Карлейль отдает божественно-личностному началу перед “народоправием” и массовостью, находящей ныне выражение в “массовой культуре”; не­пререкаемость принципа духовного иерархизма в жизни любого обще­ства; критика торгашеского духа современной ему Европы, несовмес­тимого с подлинной культурой; защита тезиса о том, что душевное здоровье общества, а следовательно, и культура в целом не обусловле­ны чисто материальным потребительским благополучием. Трудолю­бие, честность, мужество, ответственность — вот идеалы, которые в блестящей литературной форме провозглашал Карлейль в своих рабо­тах и без которых, на его взгляд, невозможно поступательное развитие человечества.

Если не вдаваться в детали общего элитарного подхода к культуре во всех его индивидуальных и концептуальных вариантах, то в его ос­нове лежит довольно простая и отнюдь не легко опровергаемая мысль:

любая духовно не связанная группа людей, толпа, безымянная масса сама по себе пассивна. Люди могут стать носителями цивилизации или варварства в зависимости от того, есть ли среди них личность, способная взять на себя общепризнанное бремя верховенства. Как от сложения множества “серых” людей нельзя получить гениальности, так и от сложения массы посредственностей невозможно получить вы­сокой культуры.

Итак, если демократия как форма власти при всех своих несомнен­ных достоинствах именно в области культуры обнаруживает опреде­ленную несостоятельность, а механическое большинство далеко не всегда является носителем правды, добра и красоты, то какой же должна быть оптимальная структура общества для поддержки и разви­тия талантов? Ведь подлинно творческой личности столь же претит самодурство очередного тирана, сколь и всевластие свергающей его “черни”. Где же выход? Ответ на этот вопрос опять-таки можно найти у Н.А. Бердяева, который опирается при этом на достижения совре­менной социологии с ее концепциями социальной стратификации, развитыми, в частности, П. Сорокиным. В конечном счете речь идет об извечном иерархическом строении общества, обусловленном изна­чальным неравенством людей, одни рождаются умными и талантливы­ми, другие — лишенными этих прирожденных качеств. Это — иерархизм человеческих качеств и даров, противопоставленный формально­му иерархизму физической силы, происхождения и должностей. Так и в условиях демократии должна сохраняться и поддерживаться соци­альная дифференциация, основанная на реальных заслугах и талантах отдельных личностей. По этому пути, собственно, и пошла, хотя и не без издержек, после Великой Французской революции западная куль­тура, успешно сочетающая демократическое начало с иерархическим. “Последовательной демократии, низвергающей всякий иерархизм, — пишет Бердяев, — никогда не было и быть не может. Такая последова­тельная демократия и есть анархия...”; “цивилизованные народы не могут допустить низвержения своего существования в анархический хаос и поэтому держатся за вечно обновляющее и возрождающее ие­рархическое начало”.

III. Список использованной литературы.

Сколько до сессии?
Декабря 2016 Января 2017
По Вт Ср Че Пя Су Во
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31
Поиск
Программы в помощь